udod

Спор о святых и славянофилы. Определившийся именно в 1820-е годы отказ официальных католических властей от культа новомучеников был следствием разрыва богословского. Сначала один папа (Пий VII) отказался (ради конкордата с Бонапартом) от строгого, то есть влекущего канонические последствия, осуждения тех представлений о человеческой природе, которые определил как ересь его предшественник (Пий VI), а потом пришлось это оправдывать расширением принципа непогрешимости Папы. Католичество Пия VII и его преемников не воспринимало новомучеников свидетелями («мученик», μάρτυς, откуда лат. martyr, буквально и означает «свидетель») своей собственной веры и поэтому в них не нуждалось.

Мы уделили столько внимания этим спорам о святых потому, что в выборе для почитания тех или иных святых наиболее прямо и наиболее полно воплощаются в земной истории догматические споры, которые получают словесное выражение в богословской полемике, а по своему внутреннему содержанию относятся к области веры как таковой. Такое понимание истории святых и их почитания как самой сердцевины церковной истории принесли в историческую науку в 1640-е годы основатели Общества Болландистов (см. подробно: В. М. Лурье. Введение в критическую агиографию. СПб.: Axiōma, 2009).

Разрыв преемственности с французскими новомучениками станет одним из определяющих обстоятельств для положения тех французских католиков, которые в 1830-е годы отшатнутся от крайностей Ламенне соберутся в Париже вокруг Софьи Свечиной. О них мы скажем подробнее в связи с судьбою воспитанника этого кружка Ивана Гагарина (см. т. 10, ч. 2). А пока что мы можем сделать одно наблюдение относительно агиографии славянофилов.

Как мы отметили выше (с. ввв), в славянофильской религиозной традиции «зияет отсутствием» какое-либо специфическое почитание святых; оно появляется только у И. В. Киреевского, но только в меру его приобщения к традиции Оптиной пустыни и отдаления от славянофилов. Насколько сама эта ситуация была странной и неестественной, настолько необычно она разрешилась в итоге — сразу же после смерти Хомякова. Ю. Ф. Самарин в своем предисловии к богословским трудам Хомякова провозгласил его «учителем Церкви» (Прага, т. 2, с. ХХХХХ), а вдвоем они с А. И. Кошелевым создали агиографическую легенду о Хомякове, православном от рождения и знающем наизусть целые библиотеки святых отцов. Большинство современников из числа тех, кто любили и уважали Хомякова, относились к этому как к простительному увлечению близких друзей, хотя агиографическую легенду многие принимали за биографию.

Само понятие «учитель Церкви» как особая категория святых принадлежит исключительно Католической церкви (c XIII в.), с устройством и историей которой Самарин был хотя бы поверхностно знаком. В православии эквивалентного термина нет, о чем Самарин вряд ли знал. В православной традиции термин «учитель» обычно относится не к Церкви, а ко «вселенной», то есть ко всему обитаемому («населенному») миру, и это не только богословы, как, например, «три святителя» — Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст, в тропаре которым содержится обращение «вселенныя учителие» (здесь и ниже цитирую церковнославянский перевод с греческого), но и вообще все подвижники. Так, в молитвах на великом повечерии содержится прошение: «Преподобнии и богоноснии отцы наши, пастырие и учителие вселенныя, молите о нас грешных»; это обращено ко всем святым монахам, даже вовсе неграмотным. Однако «учителие вселенныя» не образуют особого «лика» (букв. «хора», а по смыслу — особой категории) святых, выделяемых в православных богослужении и агиографии. Отнесение Хомякова к «католической» категории святых лишний раз подчеркивает сразу и то, насколько славянофилы нуждались в собственных святых, и то, насколько они были оторваны от почитания святых в соответствии с православным преданием.

Но еще больше все это подчеркивается самим фактом отнесения Хомякова именно к учителям. Для Самарина это был способ преодолеть очевидный — не для всех вообще, но для него как для человека, единственного из славянофилов, когда-то (в пору работы над диссертацией) изучавшего православное богословие, — разрыв между православными богословами прошлого и богословием Хомякова: определив Хомякова как «учителя», он попытался переопределить норму. В 1860-е годы он был единственным из славянофилов, который почувствовал в этом необходимость: Хомяков, согласно такому обостренному восприятию, может быть только или святым учителем, переоткрывшим православное богословие, или если не еретиком, то фантазером. Среди поздних славянофилов рубежа XIX и ХХ вв. было немало людей, которые пошли в этом за Самариным, но для остальных почитателей Хомякова, которые не чувствовали остроты этой дилеммы, слова Самарина об «учителе Церкви» так и остались поэтическим преувеличением.

Эти наблюдения из истории славянофильской агиографии важны для нас постольку, поскольку они дают понятие о структуре славянофильства как религиозного движения. Оно не обошлось без создания собственного культа святых, пусть и в лице только одного святого, — хотя, казалось бы, совершенно не собиралось этого делать.